«Говоря “система”, мы как бы признаем свою ничтожность»

Режиссер Елена Погребижская объясняет, почему воспитателей интернатов принято называть мамами
23 августа 09:00 Ксения ТурковаКсения Туркова

http://www.mn.ru/society/20130823/354170386.html

— В вашем фильме «Мама, я убью тебя», посвященном детям из Колычевского интерната, один из героев говорит, что его бесит слово «бить». А есть слово, которое вас бесит?— Меня слова не бесят — я могу беситься от интонации, с которой эти слова произносятся. Одно и то же слово можно так сказать, что в одном случае посмеешься, а в другом можно и по уху за это съездить.— Кстати, у вас наверняка есть какие-то наблюдения, связанные с речью детей, подростков из интернатов. В этой речи есть что-то особенное, то, что отличает их от всех остальных?

— Например, слово «бесит», которое у детдомовских детей означает высшую степень недовольства. «Воспитатель чуть ли не бесит», — говорит мой герой Сашка, и уровень его возмущения в этот момент просто зашкаливает.

Дети называют работников интерната «мама» и «папа». И в этом искривленном мире детского дома каждое следующее поколение детей даже не задумывается, а просто на автомате говорит, поскольку так там принято. Взрослым приятно думать, что дети их так обожают, что аж мамами зовут. Не думаю, что за этим скрывается настоящая любовь или что все дети относятся к работникам интерната как к родным. Часто они просто не хотят заучивать имена-отчества: «папа-мама» короче. Ну и, конечно, это говорит о том, что родной матери-то у ребенка нет или она выходит с ним на связь так редко, что он чужую тетю мамой зовет.

Чужие — это обыватели, гопники, хамы, злые, навязчивые, апатичные. Свои — это хорошие, культурные, интересующиеся, с активной позицией, чувством юмора, человеколюбивые

— А в речи преподавателей и чиновников, которые ответственны за эту сферу, что-то удивило?

— Да ничего меня в чиновниках давно не удивляет. Речь чиновника так построена, чтобы не дай бог не ляпнуть в ответ чего личного или чего лишнего. А если говорить о работниках интерната, то многие из них до того пожилые люди, что в речи оперируют советскими понятиями. Постоянно ошибаются так, потом поправляются и говорят: «Ой, простите, оговорился, не советская медицина, а российская». Ну и стиль работы у них соответствующий. Например, на празднике, скажем Дне учителя, дети хором и поодиночке должны читать стихи о любви к учителям и воспитателям. Стихи эти раздают и заучивают с ними сами воспитатели. И потом взрослые стоят и с удовольствием внимают тому, как дети поют им искусственные оды. И все считают, что так и должно быть. При этом ребенок может испытывать к этому взрослому вовсе не любовь, а целую гамму совсем других чувств. Там вообще очень много лицемерия, елейного такого, неприкрытого.

— Я знаю, что вы не любите слово «система» — в контексте разговоров о том, что человек не может противостоять системе. А чем же можно это слово заменить? И изменится ли что-то от этого?

— Можно говорить, например, что мы имеем дело с государственным институтом воспитания сирот, который до того рудиментарен, что его можно просто удалить и полностью заменить на другой, где дети либо живут в кровных семьях, с которыми работают специальные службы поддержки, либо живут в семье из профессиональных родителей, так называемой фостерной. Никаких интернатов не должно быть в принципе. Нет хороших и плохих детдомов — не должно быть никаких. Только семья. Дети должны жить в семье. И точка.

Когда мы говорим «сиротская система» или «система интернатов», мы как бы признаем, что мы ничтожно малы, а перед нами глыба, Система. Поэтому я и говорю, что не стоит говорить «система», это — просто устройство, механизм, который нужно демонтировать, разобрать по винтику.

— Какие слова вы бы назвали ключевыми, определяющими нашу действительность?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду под «нашей действительностью». В России? В мире? В этот век? Могу о себе сказать. Мою действительность определяют слова призвание, трансформация, творчество, любовь, семья, ответственность, игра, смех, цель, отдых, животные.

— Вы делите слова на «свои» и «чужие»? Как можете определить, что перед вами человек не вашего круга?

— Я это по поведению определяю. Чужие — это обыватели, гопники, хамы, злые, навязчивые, апатичные. Свои — это хорошие, культурные, интересующиеся, с активной позицией, чувством юмора, человеколюбивые.

Мне бы хотелось, чтобы наконец вымерли аббревиатуры, наследие первых советских лет и результат жажды революционных изменений

— Обращаете ли вы внимание на ошибки в речи окружающих? Какие особенно раздражают?

— Да у меня вокруг все сплошь грамотные люди, которые меня норовят поправить при случае. Некоторые даже не ленятся в моих текстах в интернете запятые расставить, хотя я пишу и говорю довольно грамотно.

— Есть ли у вас любимое слово, речевая привычка?

— Люблю при случае упомянуть что-нибудь из своего полустертого филологического образования, блеснуть, так сказать, образованностью. Но часто сажусь в лужу: например, я уже не помню, кто именно что написал, например Вольтер или Руссо, или греческий был философ или римский, а рядом бывают люди, которые помнят. Ну и вообще, я стараюсь говорить образно и короткими фразами, чтобы лучше понимали. А люди ошибочно принимают это за какую-то особенную прямоту характера, хотя это вообще не про меня. Такой эффект, кстати, наши политики используют. Вот надо им сойти за волевых и решительных, сразу начинают простыми предложениями говорить, ставить интонационные точки, и губы в паузах поджимать. Вы понаблюдайте за Медведевым, он с годами научился.

— Какие слова вы бы изъяли из русского языка?

— Мне бы хотелось, чтобы наконец вымерли аббревиатуры, наследие первых советских лет и результат жажды революционных изменений. Например, адские названия у вузов получаются: МГАПИ, ГЦОЛИФК, и т. д. Куда лучше звучит Московский университет имен Ломоносова или Академия права. Пожалуй и все, язык сам умеет очищаться и избавляться от мусора. Только надо, чтобы время прошло.

Сверху

www.atroshenko.by - раскрутка сайтов в спб